Дмитрий Колдун – для кого исполнитель сладких песен о любви мальчиков с девочками, для кого – герой первого в Беларуси прорыва на «Евровидении» – привез в Минск свой дебютный альбом. Накануне его презентации Дмитрий поделился с «Белорусским новостями» своими взглядом на шоу-бизнес, Юру Демидовича, минские кафе, белорусскую прессу, о группе The Toobes и на самого себя - страшного разгильдяя, который изо всех сил стремится быть романтиком.

- Ты приехал презентовать альбом, давай с альбома и начнем. У него, видимо, есть некая высшая идея?

- Да, я вложил в него особую идею, тем более, что писали мы его девять месяцев (по-белорусски месяц – это ведь тоже месяц?). Мне хотелось в нем выразиться, было спето много песен, было много разных продюсеров, но ведь сейчас я хотел записать альбом самостоятельно, и он нравится мне самому по звуку, по насыщенности, по настроению. Треть песен я написал сам, часть мы создали вместе с белорусским композитором Багратом Вартаняном. Главный «массив» песен мы записывали на нашей с Александром Асташонком собственной студии «Ящерица» в Москве. Кто-то, может, и скажет, что мы выдумывали велосипед, если сами настраивали комбики, микрофоны, но для меня это была важная работа.

- Эта пластинка рассчитана в основном на российского слушателя, на белорусского или на старую добрую постсоветское пространство?

- Вообще у меня никакого расчета и ставок не было изначально. Я даже не стал бы называть свой альбом коммерческим. Ибо в нем есть треки, записанные в стиле «поп», но основная масса треков людям, знакомым с моим творчеством, покажется несколько странной из-за достаточно жесткого звучания, грубых гармоничных ходов и достаточно грубых барабанных сбивак. Это моя биографическая история.

- И что это за биографическая история, если в трех словах?

- Она вот такая. Дмитрий Колдун пел разные песни, в его жизни был и Дробыш, и Киркоров, и Лунёв, они все на него смотрели по-разному: кто-то видел его исполнителем сладеньких песен, кто – исполнителем баллад, а в этом альбоме Дмитрий таков, каким видит себя сам.

- А каким он себя сам видит?

- Он видит себя романтиком, но в первую очередь он разгильдяй страшный. И несмотря на то, что в школе он учился на пятерки, это он всегда курил в туалете и разматывал пожарные шланги с третьего этажа на первый, и выкидывал горшки из окон.

- Как часто ты бывал в Минске?

- Раз в два месяца примерно, в лучшем случае. Иногда и раз в три, хотя стараюсь ездить чаще, здесь же у меня мама, брат.

- Таких промежутков времени должно хватать, чтобы в городе юности в каждый твой приезд что-то менялось. Замечаете ли ты, что этот город уже не тот?

- Сейчас в Минске, просто выйдя на улицу, видишь много красиво одетых людей, которые уже не стесняются себя показывать. Город становится менее серым. Раньше только около какого-нибудь Дворца спорта перед концертом группы «Король и шут» можно было увидеть каких-то панков. А сейчас можно отметить, что субкультуры выходят на поверхность. Не знаю, с чем это связано, но мне кажется, что в том, как люди себя выражают, стало больше свободы. Это же касается и, например, печатных изданий. Буквально за год поменялся сам тон в материалах, люди просто стали говорить. Ранее в более широких кругах не было принято обсуждать работу гос.аппарата, а теперь об этом пишут. Вот иногда заходишь на сайты какие и видишь такие смелые и провокационные заголовки, которые раньше трудно было себе представить. В Минске заметно больше стало дорогих машин, а еще мне нравится, что все автобусы стали одинаковыми, и больше нет тех «Корчаг». Я не вижу каждый день, что здесь происходит внутри самого общества, но внешний облик города меняется, теперь уже можно сюда привозить людей, проводить мероприятия на высоком уровне.

- Если ты приезжаешь в Минск, наверное, ты встречаешься с друзьями и знакомыми, есть ли где это делать?

- Ты имеешь в виду, напиваться «вусмерть»? Желание напиться «вусмерть» возникает чаще всего вечером, в дождливые осенние вечера. И пойти здесь можно разве в клубы, ведь в Минске очень мало ресторанов, мест, где можно посидеть. В Москве даже в спальном районе они есть. А в Минске приходится сидеть по квартирам, поэтому и на улицах никого нет после одиннадцатого.

- Можно ли сказать, что в белорусской музыке сейчас происходит что-то новое (кроме Юры Демидовича, конечно)?

- Юра – это скорее исключение, чем правило. Мне как человеку, который слушает все от танцевальной музыки до металла, этот номер и песня очень понравились. Когда однажды Юра выпустит альбом, я буду слушать его на ночь, и детям своим буду ставить. Те, у кого исключительно коммерческие подходы к музыке, скажут, что это абсурд и это никому не нужно. Но эта песня – протест, она ломает все стереотипы конкурса «Евровидение». Я всегда выступал за то, чтобы «вливать» в конкурсы новую свежую кровь. В этом году на взрослом «Евровидении» это было показательно, когда, несмотря на участие в шоу «старой гвардии» – Патрисии Каас и Эндрю Ллойда Вебера – победил молодой парень, который вышел и сделал то, что ему нравится и чем он обычно занимается. К сожалению, в белорусском взрослом «Евровидении» еще как минимум несколько лет ничего неординарного не произойдет.

- А вообще как выглядит здешний шоу-бизнес сбоку?

- Сейчас мне кажется, что у всех закончилось бабло. По радио, например, крутят старые песни. В Беларуси очень низкая на сегодня музыкальная культура. Ибо нет никакой конкуренции. 75%, по моему мнению, уничтожили абсолютно все. Когда я принес свою песню на радио, она была ужасной. Ее не взяли на радио, сказали: не можем, это фуфло! И я могу уже сейчас признаться, что действительно она была не то, чтобы очень. Но сегодня, если бы ту самую песню принесли на радио, я более чем уверен, что она могла бы прозвучать в радиоэфире. Так я еще понимаю, если бы эти 75% касались песен на белорусском языке, а так принцип вовсе неизвестен – вон гитариста «Металлики» можно в белорусы записать. Я считаю, что 75% очень испортили белорусскую музыку.

- Из-за этого белорусская поп-музыка такая безликая?

- Просто у нас плодят бесконечные продюсерские центры, ориентируясь на московские. Но здесь недостаточно просто плодить – для начала хорошо было бы обладать определенным ресурсом, и вкус надо иметь. Не знаю, с какой стороны это все надо лечить. Да и нужно ли это лечить.

- Может быть, Беларуси попросту не нужна поп-музыка?

- У меня есть одна мысль, достаточно провокационная, я ей поделюсь. В Беларуси все делается по закону. А как только заканчивается закон, начинается рок-н-ролл. Вот, к примеру, группа Sex Pistols. У них не было денег, поэтому они просто обокрали музыкальный магазин, украли барабанную установку и начали играть.

- Неужели ты ничего интересного из нового белорусского не слышал вообще?

- Ну вот группа The Toobes мне понравился (я правильно произношу?). Но их будут слушать даже больше не здесь, а где-нибудь в Британии.

- А ты допускаешь мысль, что когда-нибудь тоже напечатаешь альбом, который будут более охотно слушать не на Востоке, а на Западе?

- Я не знаю. Спрогнозировать это невозможно. Мне кажется, я не до конца еще нашел себя.

- Почему белорусы совсем не берегут своих родовых гнезд, вылетают из них – и сразу исчезают?

- Мне кажется, что позиция «хорошо там, где нас нет» очень присуща белорусам. Я, видимо, тоже раньше был таким. Но позже, когда уже куда вылетел, начинаешь понимать, что везде есть и хорошее, и плохое. И многие, с этим столкнувшись, возвращаются. Вот мои одноклассники уезжали жить в Ирландию, а потом вернулись. Поняли, что здесь им будет лучше.

- Ты сейчас российский или белорусский певец?

- Я никогда не загонялся на эту тему. Есть люди, которые, попадая в Москву, сразу становятся москвичами. У меня такого нет. Меня всегда обозначают как белорусского артиста. И мне это приятно. С паспортом тоже была возможность поменять на российский, но я отказался.

Концерт Дмитрия Колдуна состоится 26 сентября в клубе «Реактор», начало в 22.00.
Общалась Аделя Дубавец, Фото Ольги Клещук

Оригинал на белорусском языке : https://naviny.by/rubrics/culture/2009/09/26/ic_articles_117_164660/